Пренебрежение правом было свойственно, разумеется, не только русской интеллигенции, но в равной мере и всем остальным слоям нашего общества, включая и тех, кто, казалось бы, по своей функции должен стоять на защите правопорядка, – чиновников. Произвол и беззаконие в системе государственного управления и в деятельности судов – исконная беда России. Интеллигенция несёт за это особую ответственность только потому, что, будучи наиболее мыслящей частью российского общества, так и не смогла донести до его сознания важность права в общественной и культурной жизни, ничем не уступающую по своей ценности религии, искусству, философии, науке. Сегодня, казалось бы, на словах никто не сомневается в нужности и полезности правопорядка, но в бесконечных рассуждениях на тему о культуре современной России вопросы права и правосознания если и затрагиваются, то в самую последнюю очередь. Русская культура, как бы её высоко ни оценивать, так и не выработала противоядия от правового нигилиз
Многие умы, включая Герцена, не говоря уже о славянофилах и народниках, усматривали в слабости правовых норм и отсутствии внешнего праворопорядка положительную, а не отрицательную сторону русской жизни, видели в этом даже известное преимущество перед Западом. Там заняты устроением внешней жизни, тогда как у нас более озабочены миром внутренним – религиозным и нравственным. Постоянная озабоченность русской интеллигенции вопросом о том, в чём состоит идеал, бесконечные искания «критически мыслящей, сознательной, всесторонне развитой, самосовершенствующейся, этической, религиозной и революционной личности» никогда не включали в себя стремления к правопорядку. «Обе стороны этого идеала – личности, дисциплинированной правом и устойчивым правопорядком, и личности, наделённой всеми правами и свободно пользующейся ими, – чужды сознанию нашей интеллигенции». И сегодня призывы к духовности, к возрождению утраченной веры и нравственных ценностей отодвигают на второй план, а то и вовсе упускают из виду важность и ценность правовой организации общественной и государственной жизни, вне которой никакая духовность и культура выжить не могут. Разве не об этом свидетельствует вся последующая после «Вех» русская история?
Но можно ли заставить власть модернизировать саму себя? Это как раз то, что в России никогда не получалось. И объясняется это одним очень существенным пропуском в нашей национальной культуре, во всём остальном высокодуховной: отсутствием в ней ценности правосознания. Этот пропуск наблюдается не только среди так называемых простых людей, что вполне естественно для аграрной, крестьянской страны, но и среди нашей политической и культурной элиты, называющей себя интеллигенцией. Об этом писал один из авторов знаменитого сборника «Вехи» выдающийся российский правовед Богдан Кистяковский. В статье «В защиту права (Интеллигенция и правосознание)» особо отмечается недооценка этой сферы общественного сознания, даже пренебрежение ею. «…Русская интеллигенция, – пишет Кистяковский, – никогда не уважала права, никогда не видела в нём ценности…». Подобное отношение является результатом «отсутствия какого бы то ни было правового порядка в повседневной жизни русского народа».
Модернизацией, способной её прервать, мог быть только переход к правовому государству с его обязательным признанием главенства закона над всеми иными формами государственного управления. Быть рациональным в политике – значит руководствоваться в ней не личными или корпоративными интересами, а обязательными для всех нормами и принципами. Не право власти, а власть права на всех уровнях государственной жизни – вектор политической модернизации, открывающей простор и для всех её остальных проявлений, в том числе в экономике. Формы государственного устройства в современном мире могут располагаться в самом широком диапазоне – от конституционной монархии до президентской или парламентской республики, но в любом случае должны базироваться на общих для всех конституционных принципах. Разделение властей, состязательность партий, выборность и сменяемость власти, легальность оппозиции – без этого любая конституция превращается в простую видимость правового документа. И никакая отсылка к исторической «матрице» народа, к его обычаям и традициям не должна служить оправданием отступления от этих принципов.
Политика эта продиктована, несомненно, вполне реальными обстоятельствами (например, отсталостью страны), является как бы реакцией на объективные вызовы истории. Но далеко не факт, что, будучи сознательным выбором власти, она содержит адекватные ответы на эти вызовы. Модернизация, не меняющая идущую из прошлого систему власти, сохраняющая в неизменном виде её основные параметры, является видимостью. В этом и состоял основной порок всех предшествующих модернизаций – как петровской, так и большевистской. Они могли затронуть всё, что угодно, но только не саму власть. Место, занимаемое ею, в любом случае оставалось неприкосновенным. Как только волны модернизации доходили до него, всё откатывалось назад. Могли меняться правящие элиты, эмблемы и титулы, но сам принцип централизованной и единоличной власти оставался неизменным. Это и есть наша традиция.
В отличие от объективных процессов, протекающих, как правило, за спинами людей и осознаваемых задним числом, модернизация означает достижение заранее известной и сознательно планируемой цели. Политическая воля, основанная не на традиции, а на рациональном расчёте, играет здесь решающую роль. Не случайно все попытки модернизации России инициировались сверху. Хотя сама идея модернизации может разделяться и поддерживаться разными группами людей, вкладывающими в неё разное содержание, реальной программой общественного развития и обновления она становится в руках находящейся у власти политической элиты. Последняя не только инициирует процесс модернизации, но и ставит ему на службу всю мощь государственной машины. И от качества этой элиты, от уровня и типа её культуры во многом зависит направление задаваемого ею модернизационного процесса.
Интеллектуал в Новое время любую традицию делал предметом критической рефлексии. Всё, что было основано на иррациональной вере, на суевериях и предрассудках, теряло в его глазах всякую ценность. Отсюда не следует, что интеллектуалы пытались поставить себя на место прежних авторитетов – не себя, а разум, присущий каждому человеческому существу.
В отличие от традиционного рациональный тип поведения и сознания напрямую зависит от способности человека жить в политической и духовной свободе. Хотя таковая была впервые открыта греками, считавшими себя «свободнорождёнными», а затем по-новому осмыслена в христианстве с его учением о свободе воли, человек эпохи Средневековья так и не освободился полностью от власти традиции. Лишь после того, как он осознал себя существом, способным самостоятельно принимать решения, полагаться исключительно на свой, а не на чужой разум (разум богов или предков), можно говорить о наступлении эпохи модерна.
Традиция существует не сама по себе, не как привычка или личная прихоть, а как неизбежный на определённом этапе истории способ регуляции общественной жизни, получающий, как правило, мифологическую или религиозную легитимацию. Переход от традиционного к современному обществу – это одновременно переход от мифологического и религиозного к рациональному, научному типу сознания и общественной регуляции, причём в сфере не только теории, но и практической – экономической и политической жизни. Европе пришлось проделать длинный путь от Средневековья до Нового времени. Россия же, не знавшая в своей истории ни Возрождения, ни Реформации, ни до конца, до самой гущи народной, доведённого Просвещения, так и не смогла полностью, в общенациональном масштабе выйти за пределы традиционного, преимущественно религиозного, а то и чисто языческого сознания. Это констатация многих крупнейших русских историков и философов. Даже в период гонений на православную религию и Церковь присущая русскому народу внутренняя религиозность давала знать о себе в своеобразной сакрализации им верховной власти, в культе вождей, в восприятии господствующей идеологии чуть ли не как религиозного учения, принимаемого исключительно на веру.
– Домодерн – состояние общества, в котором господствует традиция (или обычай). Его так и называют: традиционное. Модерн – господство разума, или ratio, рационализация всех форм жизненного поведения человека. Хронологически эту границу обычно связывают с переходом от Средневековья к Новому времени, хотя отдалённым провозвестником модерна была уже греко-римская античность.
Вадим МЕЖУЕВ, доктор философских наук, профессор, главный научный сотрудник Института философии РАН: «Только сознание несовершенства собственной страны может побудить к принятию обновленческой стратегии»
Сегодня о роли традиционного общества, соотношении между ним и модернизацией в условиях нашей страны рассуждают два философа-культуролога. Они расходятся по ряду принципиальных позиций.
Необходимость осовременить многие стороны общественной жизни, ответить на вызовы времени возникает в разных странах всё чаще. Но означает ли это отказ от всего ценного, что дало человеку традиционное общество? Почему стремление рационального освоения действительности должно непременно противостоять духовно-нравственным постулатам?
Спор-площадка. Традиционное общество: препятствие или опора?
